Vladimir Lorcenkov

Poem (VII)

                                             -    23 –

 

мать – кукуруза

эту обрядовую песню я хочу посвятить тебе

обрядовую песню латиноамериканских крестьян до нашествия инков в Анды

что уж говорить об испанцах, те вообще пришли на десерт

ведь на самом деле настоящие крестьяне из Анд живут в Молдавии

мы так долго и много едим тебя

мать-кукуруза,

а ты так долго создавалась глиной Месоамерики, что

мы теперь месоамериканцы

и Пополь-Пух это моя национальная песня, мой гимн

моя трагедия, и собаки, бешено лающие, грызут

мои пятки, о, мои, и это мое сердце колотится с ними в пыли

и это себя я ритуально обезглавил на рассвете у самого прекрасного в мире

горного озера

а потом мое тело засыпали золотым песком, как вишню сахаром

или персик 

я сладкий фрукт, тот еще фрукт, мать кукуруза, уж ты-то должна понимать всю двусмысленность этого признания, уж ты-то, злак, знаешь настоящую цену фрукту, знаешь, что нет ничего безалабернее

яблока, а уж о манго я не говорю вообще

только овощи и злаки могут быть серьезными, к примеру

разве кто упрекнет картофель в беспечности, или в беспутстве -

капусту

 

мать-кукуруза, ты заслонила мой мир своими початками и листами шириной

в ладонь сборщика табака, которая почернела от сока

табак и кукуруза, кукуруза-табак, дело швах

ну, почему именно мы получили две самые тяжелые для выращивания и сбора культуры?

 

кукурузы лист широкий трепещет, кукурузы початки забиты зернами

как обоймы патронами

желтые зерна целятся острием головок в ваши сердца

древняя молдавская легенда индейцев Месоамерики гласит, что еще до прихода

человека-зубра из Кодры бывало поверье у

жителей Тченотчитлана, будто

стоит зайти  

в кукурузное поле, желтеющее, как диск Солнца

проклятое солнце, да я ради подсолнухов даже не беду тебя терпеть, погоди ужо у меня!

над озером, где топят детей и пленных

Эль Дорадо

ванная утопленников 

жертвенный колодец

который есть в центре каждого кукурузного поля Молдавии

только забреди туда, шелестят листья в ладонь сборщика табака

вот мы тебя ужо…

так вот, стоит зайти только в это поле, как початки пошлют в тебя зерна

зерна-стрелы, зерна-пули, зерна-патроны, зерна-лучи

и ты упадешь, прошитый насквозь миллионами желтых кусочков не сваренной мамалыги

и ты падешь на землю жертвой несварения, поэтому знай - 

несварение это признак

знак

знамение знамени, осенившего ознаменование

самого худшего, что может с тобой случиться

в кукурузном поле

поле желтой хвори

 

очень давно, пританцовывая и хлопая по бедрам в такт

своей худобе

по Молдавии брела мать-кукуруза

голова ее была украшены перьями птицы дрозд, а лицо разрисовано

лучшей цветной глиной Мексики, в ушах цвели ракушки, в которых прятались еще живые

мелкие морских чудовища, креветки, а на правом плече

восседал сам орел, ну, тот самый, который у кактуса, а дальше вы знаете, и нужно ли добавлять, что в когтях он держал змею

мать-кукуруза, везде, где ты пляшешь, остается немного твоих косточек

твоих желтых зернышек

мы собираем их, не глядя тебе в лицо, потому что всякий кто туда глянет

навеки уйдет танцевать в эти поля с тобой, и матери прячут деток

заслышав, как стучат сухие семена из тебя

мать-кукуруза, скажи, когда мы наедимся досыта

напьемся вволю

мы голодны,

вот вам семена, вот вам злаки, ешьте и пейте, и я не в обиде, что этот бродячий раввин украл мои слова 

мать-кукуруза, спрашиваю я, отстранив голодных крестьян прошлого века, мать-кукуруза, взгляни на меня, единственного, кто здесь не в постолах, взгляни и ответь, когда мы наедимся и напьемся вволю, но не тебя

 

наши души хотят нажраться чести и собственного достоинства

наши души опухли без этой еды

стали неестественно толстыми и безобразными

наши души ходят пузатые и на тоненьких ножках

как страшные рахитичные дети, околевающие у заборов

они хотят пищи

что едят они?

 

вы умрете голодными, отвечает, танцуя мать-кукуруза, и перья на ее поясе

из самых редких и красивых птиц, переливаются переливчатым цветом

самым  красивым цветом Земли

такой еще есть в Чернобыле, когда горят костры, где полыхает пламя

цвета, которого нет на планете Земля

но есть в огне чернобыля и на поясе матери-кукурузы

вы умрете голодными, отвечает она, ваши души

так и останутся на обочинах, не допросившись подачки, милостыни

ничего им не достанется

что ж, значит, на то воля богов,

поэтому кормите тела, и ни о чем не задумывайтесь индейцы новейшей Месоамерики –

Молдавии

 

нам суждено исчезнуть, как индейцам той, старой Америки

но мы не оставим после себя чудесных фигурок, ваз и пирамид

только землю, на которой, может, появится новая сельскохозяйственная культура

которая накормит весь мир

для того были созданы индейцы Старой Америки, передавшие эти культуры вам

это и есть смысл вашего существования

ради этого вы и стали новыми индейцами, поет мат-кукуруза, танцуя

и земля у стебля усыпана золотыми пулями

как пол под юбками цыганки

монетами

пухом, Пополь-Пухом

тополиным кишиневским пухом

ватой канадских тополей

прекрасными памятниками

осколками песни песней латиноамериканских народом

так что все путем, мой мальчик, смысл, какой никакой, а

есть

есть, пить, ни о чем не думать

быть набухающей почкой

стать почвой

землей, густо навоженной и наряженной, 

напомаженной

ярко блесткой слюной

червя

понял?

 

ну, хотя так

мать

 

-          24 –

 

нет никакой матери-кукурузы

есть только один, вездесущий и единый

бог

трехединый то есть, простите, я все время путаюсь в показаниях

показываю то то, то это

только один бог, который очень любит древнегреческую трагедию

больше ничего из искусства и литературы ему не близко

и я очень понимаю этого Бога

   драма, о, да, остальное дерьмо

так или иначе, воспользуюсь оборотом-паразитом, - а Бог этот

обожающий трагедию Афин, постоянно играет на сцене

не то, чтобы он усиленно гримировался, так

минимальный набор, присущий театру времен Аристофана

несколько масок с простейшими эмоциями на глиняном лице, ну,

рот раскрыт – удивлений, уголки губ подняты – радость, темная

жемчужное пятно в углу глаза – печаль плачет

ну, не самое длинное одеяние, и все,

никаких тебе декораций, никаких занавесов, никаких костюмов, никакой игры

лицом –

додумывайте сами, уважаемые зрители, какого хрена вы ленитесь вообразить себе, какое лицо было у Ромео, когда он почувствовал, что от яда его неудержимо тянет блевать, и он таки блеванул, и какое лицо было

у Джульетты, когда ее кишки совсем неэстетично стали выпадать из разрезанного живота прямо

на бледного покойного Ромео, белого, как червячок, и тут

ах, какая неожиданная неприятность

в общем, древние греки понимали в театре, поэтому у них там никто не играл

театр это вам не игрушки

в задницу перевоплощение и вхождение в образ
главное – текст, текст и еще раз текст,

это я вам говорю, творец текстов, текстуальный воспроизводитель себя

мой Бог презирает всю эту мишуру, он сторонник строгого, лаконичного

театра древнегреческой трагедии

и правильно, не хер тут!

 

этот Бог, который на самом деле один

на полукруглой сцене, где топот ног стих еще шесть тысяч

лет тому назад

похож на городского сумасшедшего: вертится себе, то одну маску на палочке

к лицу приставит, то отбросит и примерит другую

то он мать кукуруза, то Кецеотлакаль, то Ясон, а то и Иисус

ну, а глупые люди, которые думают, что у них есть свобода выбора молиться

разным, - главное, своим, - богам, - все молятся одному и тому

же, глупцы, - 

уже

их сознания бывает только прорезь в классической маске

театра древнейших Афин

туда и стрелой не попадешь, этого не сможет сделать даже

русский из Пскова, наловчившийся снимать пса-рыцаря

в шлема прорезь одним

выстрелом

 

и вот он кривляется там, а я сижу на еле живой от старости

скамье

и говорю ему: господи, господи, вот он я, господи

съешь немножечко моей плоти, отпей крови, пригуби хотя бы

да, да, я именно об этом

вот кровь моя, пей, вот плоть моя, ешь

что же ты молчишь, господи, что бормочешь там, на сцене, с маской

обрати на меня внимание, посмотри на меня, мне больно

холодно, я сир, наг и убог, я пришел к тебе

как первобытный дикарь

без шкуры, мяса и будущего, я боюсь умирать

но уже слишком умен для того, чтобы ни о чем не думать

поэтому придумал  тебя и загробную жизнь

господи, господи, господин мой, вот он, я

жизнь моя, кровь моя, плоть моя

рифма на «я», «моя», что у меня еще есть за душой

все твое, все поименно поименованное, перечисленное

в приходской книге бога душеприказчиков

я весь твой – я сдаю тебе себя, как имущество под опись

пожалуйста

приди и владей, только перестань бормотать

дурным голосом что-то под нос про облака, птиц и лягушек

неужели ты не любишь меня, не хочешь меня

не снизойдешь к моей мольбе

побыть немножко, рядом, чуть-чуть, присядь

на скамейку, слышишь стук, это легионы

римлян спешат стереть с лица земли наш театр

нашествие татар

форменное нашествие татар с татарским бифштексом из

фарша с яйцом, расплывшимся оранжевым колесом

гудит театр, нашествие

нашествие татар

неотвратимо

ага, я думаю о том же самом

двое слабых людей – я и Бог, мы встаем, -

ну, что за жизнь,  неужели нас может сблизить только опасность,

равнодушно и  презрительно, - это от страха, - глядим на пыль

клубками торчащую по сторонам дороги, вьющейся

лентой на чреслах молодухи

и выбираем клинки

лично я предпочту тесак, а ты, Бог, возьми-ка эту трубу

в Иерихоне, говорят, не подкачала

ну, тогда не было смысла все это затевать, правда, говорит он, улыбаясь

и выбирает палаш

конника средних веков, тяжелый меч жандарма

тяжелая рука сухопутной армады коней

армада скачет в припрыжку вдогонку как в чехарду

перепрыгивая через спины друг друга, а мы с Богом спинами прислонясь

крутим в руках холодное оружие, о чем ты думаешь сейчас,

спрашивает он меня, а я, не ощущая ни дрожи, ни ударов вены в горло,

правдиво отвечаю – о том, что я буду думать

когда лежа в траве Ботанического сада, что за холмом Черепаха

глядя в небо, переглядывающееся со мной в прорехах 

осенних облаков

буду осознавать, что умираю, ухожу, перестаю быть

навсегда. Насовсем, о, мой герой, не покидай нас,

о том, что я вспомню в этот момент, может быть, те книги,

которые Ты написал моей рукой, рукой Бога, может, я вспомню те километры, сотни тысяч, которые плыл, и мысленно писал книги твоей рукой

может, я вспомню тех женщин, которые меня очень любили а я

отвечал им взаимностью, может, я вспомню всю радость, которую соберу

в себя, как осадок от густой вишневой наливки в марлю, через которую цедят этот густой, тягучий от спирта и сахара напиток

не знаю, мне бы не хотелось думать обо всем этом думать

я бы хотел

я бы хотел я бы хотел

только обнюхивать лицо своего ангела, своего сына

боюсь, Господи, ты подсунул мне его с какой-то определенной целью, вполне

предсказуемой, ладно, твоя взяла, я и правда перестал думать о себе

больше, дети даются людям, чтобы они устали от жизни

чтобы не жили вечно

не дали бы тебе сына, не омертвела бы плоть

ну и засранец же ты, Господи, и знаешь, что крыть нечем  -

потому что я люблю его сильнее, чем хочу остаться

здесь

на холме

ты правда победил меня ожидаемым приемом

глупейшим ударом левой, а потом правой руки

и как я только на это попался?

да очень просто, говорит Бог, ведь даже самого великого

боксера можно поймать на  простецкую «двоечку»

если он устал драться и хочет поскорее

с этим всем кончить

 

пора закругляться и нам, говорю я, смеясь

вспомнил круглое божество Платона, смеется он

а грохот у стен театра все сильнее, и вот на сидениях показались крюки

и веревки

сухопутная армада Золотой Монгольской Орды 

идет на нас, на нос, в нос, на абордаж

в лоб, не обинуясь, и не минуя, неминуемо натыкаясь

на острия нашего прекрасного и холодного как сухой лед

оружия

держи палаш крепче, маши тесаком шире, крои черепа резче

ровнее держи шеренгу

пронзай супостата напрочь, цель ему прямо в небо

проткни наконечником глотку

забей снаряд поглубже, потуже, сунь его покрепче

как нож в междуреберье, на

безножье и плоскость – подножье

на безбожье и молитва божба

 

почему ты не боишься, мой мальчик, спрашивает он меня, когда мы отбиваемся от насевших на разрушенный театр древнегреческой трагедии варваров, ты ведь никогда не был особо храбр, это верно, мне не стыдно, мне и в покер смелости не выиграть, потому что не везет

хоть убей не везет

ну, раз ты просишь…

а еще не боюсь, потому что ты Бог

потому что даешь, что попросят

дающий Бог, ДажьБог – помнишь

была у тебя такая маска в театре

древних славян,

еще бы не помнить, я столько девок попортил

с ней у Днепра

и на Влтаве

небось, в теле лебедя нравился им больше, старый козел

козлом я был, когда превращался в лебедя,

верно

так или иначе, а козлом им нравилось куда больше, поверь

 

мы вертимся колоколом, веретеном, мы сбрасываем с себя веревки и цепи штурмующих

мы льем на них кипяток, сыпем песок с перцем, клеим горячей смолой, мы вдвоем целой армии стоит, и крепость наша все крепче

раскрепощенное становимся только мы, ее защитники

надежда и опора

последний столп Отечества

надежда Государя 

в общем, если честно, я не боюсь, потому что ты со мной

а если с нами Бог, то кто же против нас

кричат предприимчивые голландцы в романе великого молдавского писателя Шарля де Костера и присного с ним человека-зеркало

человека-облако, человека в штанах

а то и без, когда проигрывался в немецких кабаках

 

а сейчас я отойду на минутку, говорит Бог, - оставлю на время

как ты меня оставил, когда ушел, чтобы родиться

и, ах, я не успеваю даже высказать ему тонны своих обид и претензий, и

мне некогда делать это, потому что натиск штурма усилился

и я понимаю, что гибну

гибну за чужие идеалы

идеалы старого древнегреческого театра

который, в общем, никогда особенно не любил

за кучу камней, слепленных в скамейки и ограду
невысокую сцену

это все любил Бог, но не я, но он заставил меня

драться за все это и, получается,  

меня заманил в ловушку

как всегда я остался в дураках

 

и я, отбросив палаш, скрещиваю на груди руки и правда, -

по настоящему, -

успокаиваюсь, несмотря на разъяренные рожи врага

ну я и осел, ну и простак

боже мой, сколько можно было  мучаться

безответной любовью к этому Богу, который только извозил меня

как кокотка, пустая шлюшка, играл, а потом

просто исчез, потому что подвернулась игрушка поярче

а может, ему просто все надоело, и даже новых игрушек нет

он просто уходит, и все тут

 

и, как настоящий безответно влюбленный олух Царя небесного,

ты мучаешься этой безответной любовью к Царю небесному

ты весь у его ног, ты предан ему, ты ловишь

каждый взгляд этого тирана

это кокотки

ты готов на что угодно, твоя кровь густеет и кипит

как дурное зелье

она даже на ощупь становится скользкой

это вены кровоточат внутренней кровью крови

ужасное зрелище, скажу я вам

ты бредишь, ты мечтаешь, как вернешь утраченную красавицу

думаешь, как она изменит свое мнение о тебе

надеешься на чудо, плачешь, рыдаешь как баба

а она, эта баба, о тебе даже и думать забыла

и даже при встрече, сморщив носик, только и скажет:

-          ах, так это он? вот увлечение прошлого сезона

проклятый, блядь, Бог, так и поступает, так и делает

и постепенно хоть ты и сумеешь излечиться от этой ужасной хвори

безответной любви

которая не иначе как страшной заразой через клещей передается

все же в твоем теле остаются рецидивы заразы

это как лихорадка, которую окончательно не победить

блядский Бог играет мной

как женщина, как дутая кукла взрослым мужчиной

ну, не смешно ли: слабые создания, ветреные, -

бог и шлюшки, -

а играют нами, мужественными, суровыми созданиями  

настоящими, стопроцентными, пробу негде ставить

мужчинами

которые если и всплакнут

то свинцовой слезой через дуло

 

послушай же, господи, почитай мои скрижали,

не укради, не блуди, не сомневайся

с этим все понятно

не знаю только, с чего начать, ладно

вот тебе кровь моя – пей, вот тебе плоть моя – ешь

насыщаться человечиной тебе не в первый раз

ты утроба моего мира, ты мешанина наших внутренностей

ты пульсирующая и влажная заповедь, ползущая по доске Моисея

из каменьев составивший свод правил еврей

как ты был весел, оригинален и остроумен

если бы ты был роскошной женщиной, Моисей, я бы сказал

что люблю тебя

как Кибелу, праматерь богов, которая на самом деле

все тот же Бог, играющий с маской из глины у своего настоящего лица

которого нет у него

и никогда не было

впрочем, я опять начинаю рефлексировать из-за того

что Бог покинул меня, как женщина

ушел, и записки не оставил

вот просто надоел я ему

и все 

 

отче наш для бога: 

человек, прими от меня этот хлеб и прости меня за то

что я не дал тебе его великодушно от щедрости своей

а заставил, как злой ребенок

стараться и кривляться ради этого пропахшего твоими трудами

куска плохо выпеченного теста

мне ничего бы не стоило дать тебе достойно жить

но я сплоховал – каюсь, меа кулпа

спасибо тебе за то, что прожил еще день в этом идиотском мире

слепленном мной не по подобию и образу, но по наитию

за что и каюсь перед тобой

спасибо, что отчаялся, но все-таки еще держишься, и не убиваешь себя

обрекая меня на муки адовы – да
с каждым самоубийцей шансы Бога на рай

для Богов становятся ничтожно

крайне  

малы

спасибо тебе за то, что

ты есть, я есть

аз есмь

 

мой бог, бог мой

молись так каждый раз на ночь, и тебе непременно

улыбнется  небесное царство

 

а еще я собирался прочитать тебе заповеди

десять заповедей от человека для бога

но понял, что мне не переиграть тебя и

просто подполз и спросил:

-          почему ты бросил, почему я так быстро надоел тебе?

он отворачивается от меня этим обожаемым профилем и глядит мимо

пропуская между пальцев гниловатый песок

Долины Роз

и я понимаю, что между нами все кончено

встаю, поворачиваюсь и выхожу из комнаты

в полупустой уличный театр

полузаброшенный театр Кишинева

из таких, что построены в парках

для массовой самодеятельности, знаете

и холодно, не чувствуя боли, потому что не чувствую себя

ведь я уже умер

вытаскиваю из ножен палаш, чтобы с криком

капитана Джека-воробья

броситься в пасть ужасного морского чудовища

пришедшего по мою грешную душу

с криком злобы и ярости

криком настоящего мужчины

 

жил как мужчина и умер как мужчина

так говорят, а моему Богу больше нравится:

-          не пожил, так  умру по-мужски

а мне по душе: пожила,

так умру

я минималист в этом смысле