Vladimir Lorcenkov

 Poem (IV)

 

 

                                       -10-

 

видите мост, большой мост, это огромный просто мост

он навел мосты между районами Кишинева

расползшегося омлетом по холмам

семи холмам царицы Савской

и вот по этому мосту ползет что-то маленькое, белое

мы подкрутим окуляр микроскопа, и это станет большим белым

мы снова подкрутим, и изображение станет в натуральную величину –

примерно с Давида Микеланджело Буонаротти

ба, да это же я!

 

идущий по городу

в белом свитере, где нити – кружева моих злоключений

иду, не унывая, радостно плачу под напором ветра

силящимся забраться под изнанку век

 

этот холодный ветер издавна дружен с городом

но чем-то ему не нравится маленький веселый человек

в белом свитере, где воротник - кольцо нелепой судьбы

ветер думает - заберусь-ка я под изнанку его век

пощекочу нежную гладь глазного яблока, выжму слезы

но маленький человек в белом свитере смеется

полагая, что его слезы не имеют отношения к нему самому

как ветер - к городу, куда врывается каждый ноябрь

 

я обнимаю себя как лучшего друга

ступаю на мост, вспоминая анекдоты

байки, истории, рассказы - шелуху для ума

вовсе не для того, чтобы забыть о холоде

эта шелуха сокращает мне путь, осыпав его

развлекает ум - вовсе не самый глубокий

 

иду, потому что хочу занять себя

у меня ничего

нет багажа в виде прав человека, уважения к слабым

нет комплекса перед черным потому, что я - белый

как свитер, где нити - линии судеб людей

 

они сплели для меня кокон, где я живу -

теплую одежду круга друзей и знакомых, любимых женщин

детских кошмаров, рабочих взаимоотношений и карьеры

головокружительной, как взгляд в небо утром с перепоя

 

иду по мосту, пытаясь попасть в резонанс этой странной

махины, разлегшейся на восемнадцати бетонных опорах

улыбаясь, я останавливаюсь посреди моста

я говорю - прощай,

издыхающий кит городского строения

 

Я отойду на минутку, чтобы родиться

 

                                              - 11 –

 

с детства я был вийон  баллады истин наизнанку

но стать вийоном баллады повешенных смелости мне

хватило лишь к тридцати годам

не правда ли, прекрасный пример человеческого малодушия,

воскликнул бы замечательный молдавский философ Монтень

еще по прошествии четырнадцати лет со дня своего рождения

когда я ушел с моста в родильный дом, чтобы явиться

ведьме с веретеном

 

когда я решил, что буду смелым, то написал средневековый

плутовской роман

а потом переделал его в песню

без ритма мелодии и слов

и сейчас, будучи смелым и мужественным, я пою

нескладную балладу мужества, балладу авантюриста 

я пою

 

Спускаясь под холм с поднятой вверх головою

смотри под ноги, найдешь кошелек!

или не упадешь

 

я радостно приветствую летящего человечка

в крылатых сандалиях на босу ногу

наверное, небесного бедняка

 

нет, извини, здравствуй, теперь вот - нет

я не бедняк, я – Гермес.

много ли коров ты похитил сегодня, брат?

 

целое стадо, голов в восемнадцать, брат

корову с белой звездой на лбу - вечернее ожидание

косматую - грусть

с рогами, увитыми плюшем - бездействие

корову в колокольчиках - беспричинную радость

с влажными глазами - страсть

корову масти белой - непорочность

с забрызганной кровью шкурой - любовь

вожака стада - он заменяет им чувство отцовства

корову с томным взглядом - смерть

 

и еще, их в этом стаде много

я всех не упомнил

 

а что же владелец стада? 

он ничего не сказал мне, Гермес, ничего

кажется

но я думаю, что когда мы встретимся, он будет зол

что мне делать, брат?

 

не возвращай коров, спускайся вниз

это, поверь, трудней, чем подняться

не возвращай смерти и грусти, ожидания и любви

тот ловок, кто украл навсегда,

похищенных чувств не ищут

спускайся вниз

видишь те прекрасные глаза, брат?

 

они твои. Бери их.

 

                                                   - 12 -                           


и, значит, я их и взял, как Гермес предложил

а они, надо же, оказались при женщине

и у нас начался роман

закрутился волчком

веретеном

и тогда-то я понял, почему именно веретено было в руках ведьмы

навестившей малютку меня

понял я это, когда мы уехали из Молдавии на недельку

и я снова лишился себя

зато у меня теперь была ты

и

я стоял на заброшенном скользком моле и сочинял песню о том, как

 

 

на заброшенном скользком камне

что торчит в море

в пяти милях от побережья,

разбросаны пальцы, кольца, плетенки.

эта странная сдоба.

так напоминает тебя в эпоху заката что был до рассвета

Ты помнишь?  Представляешь, ты – Рим, возвеличенный, гордый, поднявшийся

после нашествия варваров орд, а  я Византия, в зените могущества после осады Христа.

Крестоносцы, Христово воинство. Гунны, Атилла, Алларих, сколько безжалостных толп протоптали. Эту плешь на моей груди?

На твоей седине?

Вернись - ступай – нет, иди, да, ты кажется, поседеешь и рухнешь

до этого еще далеко

но я уже ясно, отчетливо вижу эти складки на коже

тонкие белые проблески  в волосах сейчас ярких,

живых, и жгуче-прекрасных как водоросли под камнем

скользком, заброшенном

в пяти милях от побережья разбитых судов,

где мы встретились в первый раз

ты конечно пришла

грабить разбитую шхуну, а я защищался,

победили мы

в тот день здесь впервые

от сотворения мира зажегся костер

на него  мы ловили заблудшие лодки, пировали на плоти

хватало своей

мы умрем, а потом состаримся

не сейчас

может, в этом столетии

может

чуть позже

 

                                               -  13-

 

я пою песни о любви, заброшенной, как и камень на побережье

покрытый скользким мхом, - строго говоря это водоросли, но я никогда

не представлял их себе короткими

только длинными, в банках, на салат, не бывает коротких водорослей, думал я,

как и женских волос, - до тех пор, как не встретил тебя с твоими короткими

волосами и понял: то-то и оно, оно и есть, это то самое, в яблочко

я влюблен в тебя, в твое «я», я бы хотел прижаться к нему теснее, чем ты ко мне

когда хочешь

и вот, поглаживая пальцами ног этот короткий мох, по недоразумению прозванный водорослями

подшерсток этого пузатого камня, подбрюшье в мелких морских блохах, я гляжу на берег

в пяти метрах от камня, и гальку, по которой стонут, и бреду сотни тысяч, тысячи тысяч, тьмы и миллионы рабов, оплакивая свой Великий Средиземноморский Путь

 

о, Великий Средиземноморский Путь великого молдавского рабства, ползущий узкой колеей вдоль  побережья моря

мы плохие мореходы, и пешеходы тоже, поэтому мы  не уходим далеко от берега – в глубь суши ли, в глубь моря ли, в глубь земли ли

у азиатов и Европы был великий шелковы путь, а у нас один остался, путь рабства, по нему

колонны людей, как и 500 лет назад, ползут с востока на Запад в цепях

-       а нам верещат «свет с запада, с запада свет», чтобы вы ослепли тем светом

но вместо галер у них микроавтобусы, наполненные жаркой ветошью, вместо

трюмов галер – потайные кармашки в кузовах, вагонах и фурах, вместо бича и плети – четыре тысячи евро, за столько

молдаване покупают себе место раба в Италии, они бредут и стонут,

стонут и бредут, и плачут, а вдоль шеренг стоят надсмотрщики с телами минотавров и лицами

ворониных, рошек, ткачуков, и прочих молдавских блядей

они вырывают из нас куски мяса плетьми нищеты, они ослепляют наши глазницы кипящим свинцом лжи,

воцарившихся в Молдавии, откуда текут ручьи и реки рабов

раньше из нас тек тоненький ручеек рабов, тоненький, как чуть крови из тела слегка раненного, 

а сейчас благодаря блядям

и христопродавцам с лицами надсмотрщиков, радостно верещащих на костях рабов, из Молдавии хлынули рабы потоком, как воды и сукровица из мертвого тела Христа, которого ткнули копьем подмышку

надо отдать им должное, не забавы ради, а чтобы убедиться –

он мертв

 

надсмотрщики с лицами блядей, бляди с лицами надсмотрщиков

с лицами обезумевших от своего бешенства дабиж и виер, серебрянов иуд  

радостно поют на костях рабов:

-       они привезут нам не только деньги, они привезут нам менталитет старой

Европы, пожухлой, которую нынче

венценосный бык теперь и украсть не захочет, побрезгует старой дрянью

надсмотрщики трут ручонки и поют нам о европейских ценностях

изредка их тявканье гиен перебивает другое, не тявканье, скорее - скулеж

двенадцатилетней девочки из молдавского села

ее мать подтирает задницу инвалиду в Италии, слава тебе, святая

я построю часовню в твою честь

а девочка рыдает под  папашей, отцом, Давшим Сущее,

обезумевшим от пьянки и безработицы в селе папашей, мужчиной с крепкими

землистыми ногами, руками, корнями

это и есть корни, не так ли, помноженные на европейские ценности

вот и внучок тебе от меня, жена

плачьте, женщины, плачьте мужчин, но больше всех плачьте вы -

молдавские бляди,

потому что вода этих слез отольется вам свинцом тех  пуль

которые покрошат ваши бесстыжие рожи блядей с масками ткачуков, ворониных, рошек

если у этого народа есть еще что-то мужское в мошонке

 

исчадия ада, вас описывал еще обезумевший от триппера, тоски и одиночества еврей Эминеску, только

тогда маски на вас были другие  - через сто лет напялите еще чьи-то

маски, маски, маски, мазки

ополоумевшие мазки художника-дилетанта на грубой и старой коре деревьев,

мазки гуаши на старой коре, вот что такое ваши лица

нет у вас их

 

рабы идут, ползут, стонут, как муравьи цепочкой вытянулись, только

легче муравьям

они скоты бессловесные и твари без души, тела, страдания

маленькие автоматы, запрограммированные природой быть рабами Муравейника

людям хуже

людям больно

людям плохо

люди в аду

я спою им, чтоб нескучно было пылать

в ожидании своей

очереди

 

гори, гори ясно, чтобы не погасло

пламя жира, пламя тела, пламя страсти, чтоб кипело

трескало, брызжало, шипело

как мясо жирное на сковородке

твое незабвенное тело

человека, венца природы, творения и создания

чтобы пело запахом для обоняния едока

чтобы сладко шкворчало в миллионах пузырьков своего же жира

живой факел вот кто ты в аду

гори, гори ясно, прекрасно

весело, как фонарики в пекинском саду

саду наслаждений, в Версале

тебя сожгли, чтобы пиру было светлее

радуешь людей, так порадуйся сам

разве видал ты грустный фонарик на празднике

так веселись

если тебя зажгли, чтобы осветить столы пирующих блядей

а заодно поджарить твои мослы

для насыщения ее

пусть подавится, пусть гложет

мы сгодимся им, как баран – хлопотливой хозяйке из Домостроя

что пустит  вход все, от копыт до глаз

о, глаза, их можно бросить в суп, и кому повезет, тот

вытащит счастье 

 

исчадия ада, вас описывал еще обезумевший от триппера, тоски и одиночества еврей Эминеску, только

будьте вы прокляты в миллионы раз крепче, чем он вас проклял